THE TOWN: Boston.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » THE TOWN: Boston. » Entering Boston » orca assassina


orca assassina

Сообщений 21 страница 40 из 99

21

Басино простое "расскажи, что тебя бесит" ставит меня в тупик, как в том самом выражении.
Ахуеть.


и, да - с днём рождения, Маршалл.

0

22

1.
Ваше Высочество, делаю, как мы условились -
В выбранный час поджидаю на небе звезду.
Знаю, что Вы больше года к походу готовились.
Ваше Высочество, верю, надеюсь и жду!

2.
Ваше Высочество, с молью борюсь за приданое,
А вместо лестницы скинуть могу Вам косу.
Наша звезда, отчего-то, сегодня туманная.
Выйду размяться - Дракона чуток попасу.

3.
Ваше Высочество, змей досаждает намёками,
Что Вашей «прыти» причина скрывается в нём.
Тихо лелею мечту увидать, как под окнами
Змея потопчете Вы своим Белым Конём.

4.
Ваше Высочество, змей прямо со смеху катится,
Коли обмолвлюсь про Ваши отвагу и честь.
Моль принялась уже за подвенечное платьице.
Ваше Высочество! Совесть, вообще, у Вас есть?

0

23

Бешенство застилает мне глаза: яркий монитор слепит, но строчки расплываются только из-за отменной дозы ярости, влитой мне насильно. Видит Бог, я не хотел злиться. Знал, как всё начнется, и чем закончится. Болевые точки обнажены до кости, я привык - солгал себе снова, не прогадал. Полагал, что моего невероятной выдержки хватит на то, чтобы вытерпеть тебя, еще раз, но самообман - лейтмотив наших отношений, по крайней мере, в моей юрисдикции. Как мне удавалось это, столько времени: когда ты резал по больному, вбивал куда-то под ребра раскаленный штык своего сарказма или самомнения. Когда ты не задумывался о том, каково мне; ты сконцентрирован на себе, и на это невозможно обидеться - я знал, на что шел. Но не ослабнут ноги идущего - а мои уже стерты в кровь, и приходит таки понимание, что "хватит". Оно приходит с опозданием, я еще успеваю поддаться приступу всепоглощающей злобы; но ничего. И это пройдет.
Среднестатистический мой сверстник при подобном сценарии встает, вдевает наушники в уши, снимает с крючка куртку, и выходит в ночь, слоняться по улицам, подгоняя шаги под ритм трека, бьющего куда-то в самый воспаленный район мозга. Я завидую ему: не могу так. Окружающие уже давно заклеймили меня "задротом" - я общаюсь, в большинстве своем, только в интернете. Там тихо. Нет, если приглядеться - очень и очень шумно; гулко, громко, все вслух, даже мысли. Но это не достигает моих ушей - и это блаженство. Ведь я ненавижу звуки.
Звуки для меня - опасная материя. Они ранят почище острого слова, неаккуратного движения или листа бумаги, оставляющего глубокую царапину на пальце. Я не могу всех вас слушать. Резких, крикливых, шипящих, шумящих, восторгающихся. Не могу. Мне больно. В моих ушах - постоянно - беруши. Но и с ними я слышу: громкую музыку из салонов машин, вопящих матерей на детских площадках; слышу соседа, систематически избивающего жену, гудение ветра между перекрытиями. Я. Слышу. Всё. И это отвратительно. Могу поспорить с обладателем отменного обоняния, вынужденного ездить в общественном транспорте, в самую дикую жару, среди дам, совершивших заплыв в бассейне с парфюмом, и джентльменов в искусно комбинированном комплекте "сандалии и грязные носки". Мне хуже. Пусть поверит на слово, или попробует "пройтись в моих башмаках" - стать мной. На сутки, больше не надо.
Вынужден всегда и всюду быть один. Наедине со своими мыслями, да с отголосками звуков окружающего мира. Я боюсь их: даже звук собственных шагов, гасимый асфальтным покрытием, способен довести меня до истерики - ведь когда я еще пытался бороться с тем, что громкие шумы окончательно хоронят мое нормальное самочувствие, я встречал звуки без защиты, обрекал барабанные перепонки на пыточную камеру в миниатюре, а себя - на очередной приступ.
Впервые это случилось спустя два месяца, после того дня, когда я выкарабкался из комы. Отек мягких тканей мозга, нарушение слуха, зрения.... и я почти овощ, которого клаксон автомобиля за окном способен довести до неконтролируемого мочеиспускания. Все вокруг гладили по голове (я слышал, как шуршали волосы под ладонями), говорили, что это посттравматический синдром, и скоро пройдет. Не прошло. Еще полгода спустя, на собственный день рождения я выбрался в клуб. Играла моя любимая группа, бесновалась толпа перед сценой, а я, умываясь собственными слезами (это невозможно было контролировать, как при обширной мигрени), ужасался тому, что это... невозможно вытерпеть. Меня накрывало подушкой из вакуума, средоточием мира становилась боль. Отвратительная боль, не только физическая - меня будто свежевали изнутри клинком из чистейшего, откровенного страха. Желтый луч прожектора скользит по толпе, а мне кажется, что сейчас меня выхватит им из столпотворения, и все увидят мою слабость, меня-ничтожество, готовое отрезать себе уши, лишь бы избавиться от наваждения. Тогда я ретировался почти мгновенно: сидел за углом, в какой-то подворотне, сжавшись в позе эмбриона, и немо баюкая самого себя, жалкого и слабого, готового заорать, и, увы, не могущего это сделать - даже собственный голос теперь вызывал у меня тремор и истерические судороги. Персональный, камерный Ад, на одного. И теперь - я отказался от звуков. Отказался от общения, от мира, от всего.
Выхожу из дома: свежо, недавно был дождь. Грязная вода в лужах демонстрирует мне безликую фигуру в капюшоне: смеюсь беззвучно, радуясь тому, что еще могу отражаться. Ты будто выпил меня, через трубочку, отвратительно посасывая и хрипя, когда немного меня осталось на донышке. Я могу представить себе этот звук, даже слышу его отчетливо. И это опять заставляет содрогнуться - мне уже даже не стыдно. Я обречен вздрагивать, нервно кривить искусанные губы... и молчать. Вначале было сложно. А потом я научился говорить пальцами, и меня отпустило. Так проще: люди по ту сторону монитора, в большинстве своем, безразличны к моим проблемам. Ты - тому самый яркий пример. А значит - я могу говорить и корчить рожи, пугаться и хамить, не раскрывая самого себя. Не слышу. Но слушаю. В отличие от тебя.
Прислоняюсь к дереву в собственном дворе; закуриваю. Спиной упираюсь в неровно выцарапанное кем-то "имярек любит имярека". Забавно - людям все надо вслух. Даже интимное. А моё сокровенное - оно на кончиках пальцев, подвешено, как рефлексы. И в тебе. Но этого ты не узнаешь - я слишком уважаю свои слабости, чтоб обнажать их мягкое нутро, и кидать кому-то под равнодушные подошвы. Я и так уже сломлен своим недугом - добивать и топтать меня не нужно.
Моя болезнь надломила меня раз и навсегда год назад - тогда клаксон под окном сменился смачным звуком удара, затем заголосила женщина, надрывно и с болью. Я трясся на кровати, спрятавшись под одеялом, внимая аккомпанементу сюиты из разрезаемого металла и отчаянного кликушества. Я умирал так же, как какой-то парень, чье имя выкрикивали безостановочно, пока работали спасатели. Их боль трансформировалась в мою, и тогда я заткнул уши туалетной бумагой: долго мусолил её во рту, превращая в тугие комочки. Спасся. А на следующее утро купил беруши и навсегда попрощался с миром. Стало легче. А потом я встретил Тебя. И оглушающая тишина одиночества закончилась. Чтобы смениться приступами гнева, истерики и мыслями, что мне уже нет спасения - я протух и испорчен, как молоко, пролежавшее в выключенном холодильнике.
Я уже в плесени, ты не заметил? Она пожирает меня, изнутри или снаружи - я не знаю, не силен в аллегориях. Но в тот день, когда я проору твое имя вслух, а не мысленно - я умру. И это будет избавлением. Я надеюсь.

0

24

У нас на радио - сумасшедший коллектив.
И все работают ночами еще.
Да еще и на ФБ сидят и флудят.
Какое палево, мать вашу.

Надежда Унгуряну с Ангелиной Вербановой находятся в Cherry Cafe.
· около часа назад в Chisinau ·

Маша Петрова
поставьте мне манееееееле!

Надежда Унгуряну
фиг вам :р

Маша Петрова
я ща быковать начну, ты следи за базаром, да?))))) Как у вас там?))

Надежда Унгуряну
полное заведение...и кстати сегодня с этим делом спокойно)))

Маша Петрова
Работайте с миром, сестры мои)) у меня, на удивление, тоже мирняк))

Надежда Унгуряну
наверное у нас гороскоп на сегодня хороший)))

Ангелина Вербанова
еще не вечер))) веселая компания может подойти в любое время)) как говорится пи*дец приходит неожиданно)))

Маша Петрова
- накаркаешь - я тебе завтра на эфире отомщу. И МАКУЛАТУРУ УБЕРИ!!!!

Ангелина Вербанова
я забьюсь в конвульсиях на полу)))) буду извергать пузыри из слюновыделений ))))

Маша Петрова
Надя - все, и эту вычеркиваем - не прошла курс молодого бойца. Какой-то народец... слабый пошел))))

Ангелина Вербанова
ээээээ)))

Маша Петрова
Гагарин долетался, а ты... доплюешься пузырями))) Нюша.

Ангелина Вербанова
ахахаххахахаххах)))))))

Ангелина Вербанова
я могу и фруктового чая с молоком перед радио напиться))) это будет ОПАСНО ))))

Маша Петрова
И кстати. Надя- давай искать мальчиков с ВЕЛЬВЕТОВЫМИ голосами: ради такого разрыва шаблона к нам галопом прибегут.

Маша Петрова
Лина, Детка, не пугай тётю; тётя может и огурчиков с молочком навернуть))) Уурруруру.

Ангелина Вербанова
шоколадный фондант)))))

Надежда Унгуряну
я заколебалась обьяснять что такое бархатный голос,ты хочешь,чтобы я всем взорвала мозг вельветостью?)))))))

Маша Петрова
СКАЖИ, ЧТО В РУБЧИК ГОЛОС, И НИИПЕТ))))))))

Маша Петрова
И не забудь завтра удалить весь этот чат со страницы))))

0

25

- Мордобой, мордобооооой, если женщина просит!


- Вас нам рекомендовала Виолетта Михайловна.... МАЛО ТОГО, что мы не знаем, кто это...

0

26

Вот же фрик-культура, можно мне машину времени и туда?
А вообще, они прародители пауэр рэнджерс, по-моему.
Замечательные.

Здесь - уж тем более.

0

27

Этот город застрял во вранье,
Как Челюскин во льдах,
Погрузившийся в ад,
И частично восставший из ада.
Наше общее детство прошло
На одних букварях,
От того никому ничего
Объяснять и не надо.
Что же мы всё кричим невпопад
И молчим не про то,
И всё считаем чужое,
И ходим, как пони, по кругу?
Вы не поняли, сэр -
Я совсем не прошусь к вам за стол.
Мне вот только казалось
Нам есть, что поведать друг другу.

+1

28

Dexter & Matilda

"так может, я стал маньяком потому лишь, что именно ты - моя мания?"
и когда-то все было совсем хорошо, а потом ты решила уйти
это - твоя первая, единственная и последняя ошибка
но я исправлю ее
если ты поможешь

Три года ты делала меня самым счастливым человеком на земле. Знаешь, по чему я скучаю больше всего? По твоему запаху - изменчивому, но неизбежно постоянному в чем-то главном и самом важном. Зеленое яблоко, мед и кофе. Иногда, редко, табак.
Ты куришь только тогда, когда плачешь. А плачешь всегда из-за меня. Я становлюсь на колени и прошу, умоляю, извинить меня. В последний раз. Правда последний, моя девочка. Не нужно вздрагивать, стоит лишь прикоснуться - или тебе до сих пор больно? Отрицательно мотаешь головой, стараясь не поднимать глаз. Скажи правду. Я настаиваю.
У всех есть недостатки, пойми, маленькая. Никто не совершенен. Но я стараюсь - ради нас. Помнишь, те вечера, проведенные в кабинете миссис Мэгги Аккерли? Или таблетки, которые выписал врач. Или групповые сеансы. Управление гневом - я ведь посетил все до единого. Я люблю тебя. А ты не даешь мне сделать все возможное, чтобы остаться рядом. Ты собираешь свою сумку, пока длится рабочий день, и дома пусто, и уходишь. Чертова сука. Я НАЙДУ ТЕБЯ...
моя дорогая. Милая. Чего бы мне это ни стоило. Потому что мы созданы, чтобы быть вместе. И я это понимаю. А ты пока нет.
Твоя мать не верит никаким доводам и аргументам. Синяки, которые ты демонстрируешь ей, задирая кофту, и рассеченная губа - она принимает тебя в своем доме на несколько часов, но сразу же звонит мне, стоит тебе хлопнуть дверью еще до рассвета.
Я обеспокоен. Я переживаю за свою принцессу. Я никому и никогда не позволю обидеть ее. Вы ведь знаете, она страдает от панических атак. Она причиняет себе боль. Ей нужна помощь - просто скажите, где мне найти свою жену, и я все сделаю.
Абсолютно все. Ты ведь именно этого боишься, любимая? Привет. Ну, ответь мне что-нибудь. Поздоровайся. Не надо оглядываться по сторонам и выискивать тех, кто готов прийти на помощь. Мне не нравится твоя привычка впутывать посторонних в наши семейные... недоразумения.
Больше не семья?
Не уверен, что смогу с этим смириться. Погоди. Я ведь еще ничего не успел толком сказать. Если ты будешь вырываться так активно, мне придется... усмирить тебя. Мы ведь _оба_ этого не желаем.
Я повторяю, я люблю тебя. Неужели нельзя просто ответить мне тем же? Запах кофе, меда и табака. Я скучал, принцесса.

Я хочу научиться просто спать. Не окунаться во влажные кошмары, не рассматривать страшные картинки, не просыпаться на окровавленных простынях, от того, что в очередной раз расцарапала себе руки, ноги или тело. Я хочу вновь хотеть тобой дышать. Хочу... понять, что ты - не очередной из моих кошмаров. Понимаю, и теперь хочу, чтоб тебя не было совсем.
Она не помнит боли: свыклась, сжилась, пропиталась. Настолько, что когда начинает резать себя, или сдирать кожу тонкими кошачьими царапками - то не пытается привлечь к себе внимание, как считают тупые терапевты. Она пытается почувствовать. Понять. Увидеть разницу. Не находит, и осознает, что боль и любовь - несовместимы, что бы Он ей не говорил. Она не любит себя - и эта боль не страшна. Она любит его - и никогда не доставит ему боли. Если только... уйдет. Мысль становится наваждением, и несколько раз она даже пробует: всегда возвращается, окрыленная детским враньем самой себе, что "вот сегоооодня могла и не вернуться". Ходит по кругу, сидит в парке или торговом центре, упиваясь праздником непослушания. Плодит и клонирует и его ложь тоже, пока в один единственный решающий момент не просыпается на колких сухих простынях, произнося вслух лишь роковое "Сегодня". Сумка, вещи, бег, надсадные хрипы, ведь зачем-то именно бежит. Паранойя, что он-где-то-за-углом; стук в дверь родительской квартиры. Мамино разочарованное "Ты не можешь так с ним поступить..." и виноватое "Он же так тебя любит, а ты его.. мучаешь", словно она пытается оправдаться за то, что ты застала её с телефонной трубкой в руках.
Вот она, Боль. Здравствуй. Ждала? Страх, он на ощупь как боль. Ты знала?...
С каждым ударом сердца, которое еще не разорвалось от ужаса, я буду дергаться в путах твоих объятий. Я сдохну в них же. Не отпускай - сама я не смогу положить этому конец.
Вспомни. Вспомни, черт возьми, что было когда-то - неужели тебе действительно хочется только попрощаться с моим образом, тенью его; последним угасающим штрихом расправиться с назойливой памятью?

Я никогда тебя не убивал. Почему-то тогда, во время приватной беседы со своим психотерапевтом, ты выбрала именно это слово.
«Он убивает меня. Он меня душит. Он...»
ТЫ ЛГАЛА, просто признай. Я раскрывал твою настоящую сущность. Давал то, что тебе действительно нужно. Пытался открыть тебе глаза, но ты сопротивлялась и сопротивляешься, не можешь просто поверить даже ради нашей любви.
«...контролирует каждое мое действие. Счета. Покупки. Передвижения. Он...»
Ты думала, я не узнаю ни слова из вашей якобы приватной беседы? Нет, это слишком опрометчивое решение для такой умной девочки. Ты знала, что я услышу, и надеялась. Ты кричала о помощи, просила ее у меня. ПРИЗНАЙ. Забудь про то, чему училась, про ошметки консервативного воспитания (оно возвращается обратно словами твоей матери, разве нет?), и перестань убегать. Если бы все это действительно не было твоим фатумом, неужели мы бы встретились тогда, во Флориде?
«...позволяет себе чересчур много лишнего. Он агрессивен. Он - психопат...»
Режешь руки, царапаешь, счесываешь кожу, хватаешься когда за скальпель, когда за лезвие, когда - за кухонный нож. Бесполезно сдерживать и подавлять свою натуру, истинное лицо, моя милая. Но я пытался ради тебя, помнишь? А теперь я хочу помочь тебе сделать первый шаг. Тебе не нужно больше причинять себе боль. Я дам тебе все. ВСЕ, моя красавица.
«..и чудовище.»
Посмотри на меня. Хватит. Стой. Прекрати. Ты делаешь только хуже. Прекрати дергаться, дрянь, и послушай! Ты любишь провокации, я знаю. Но ты любишь и меня, а я - тебя. Я заставлю тебя слушать.
Прости.

Они одинаковы: серые мыши, в пенсне или креслах, нудящие о переутомлении, необходимости уступать и скрытом мазохизме. Я не такая, и никогда такой не была. Яркая, светящаяся изнутри - разве не на этот свет ты когда-то купился? Я помню, как легко было прятать светлячков в глазах, под пронзительным лучом маяка, прорезавшим темноту берега, как лезвие, еще вчера - мою кожу. Я помню, как прятала лицо у тебя на груди и переплетала наши пальцы, не в силах поверить, что нужна кому-то без экивоков и этикетов, просто потому, что я это Я. Ты солгал мне. Мерзкий ублюдок, самый любимый и необходимый на свете - я сама превратила тебя в чудовище. Любовно вырастила, и отказалась подчиниться. А  они все нудели про скрытый мазохизм, комплекс жертвы и еще что-то. Не помню, ведь я давно перестала слушать. Я прятала. Всегда что-то прятала. И сейчас прячу. Себя. Закрой глаза, сосчитай до бесконечности и подыграй мне. Я больше не хочу найтись.
Её трясет, уже не от его движений: немые рыдания не дают вдохнуть, конвульсивно сжимая глотку, и некрасиво изгибая рот. Мотает головой так, чтоб оторвалась, как у куклы. Достаньте опилки, пружины, нутро. Достань. Её настоящую, спрятанную. Выпотроши, продемонстрируй, докажи. Или дай уйти, хриплыми надсадными выдохами в унисон с твоим "раз, два, три". Фредди найдет её. Фредди уже пришёл.
Кажется, она пытается умолять: заглядывает в глаза, униженно, с болью, с ниточкой слюны от обезображенных эмоциями губ. Что-то шепчет, не понимая сама. Расшифруй за меня. Озвучь. СКАЖИ ЭТО.

Куда пропала твоя улыбка? Не заставляй меня думать, будто это действительно моя вина; я и только я ответственный за то, что ты разучилась, забыла, каково это - улыбаться. Мне больно даже думать об этом. О том, что мои методы оказались настолько неидеальны. Конечная цель пока еще слишком далеко, чтобы ты могла оценить всю ее простую красоту, и мне приходится убеждать, угрожать, заставлять.
Так всегда бывает, малышка. Порой для того, чтобы наступил покой, необходимо сначала пролить кровь. Это беспокойство, боль, неизвестность и страх - просто плата за то, что мы обретем. Мы вместе. Потому что я люблю тебя, помнишь? Мне кажется, ты забыла и об этом.
Но сначала я верну тебе твою улыбку, принцесса. Тш-ш-ш. Зачем ты так? Я знаю лучше. Я сильнее. Я прав. Ты должна лишь подчиниться, и я сделаю все возможное. Все, на что способен, будучи всего лишь человеком - и только отчасти, скульптором. Твоей судьбы.
Твоего лица.
Тише. Иначе выйдет совсем уж неровно. Я сделаю тебя прекрасной и свободной - такой, какой ты и должна быть. Ты сама виновата в том, что мне пришлось неоправданно поторопиться.
Я должен успеть приблизить тебя к идеалу прежде, чем ты уйдешь. Я должен тебя оставить. Ты поймешь, потом.

Господи, почему это происходит именно со мной; за вашими спинами, благодетелью, прогнившими идеалами и постулатами. Почему выкормленное мной чудовище не сожрало вас, но поглотило меня? Я не в силах двинуться: лишь завороженно наблюдаю. Ты совершенен, и отнюдь не для меня. Потому готов раскроить от уха до уха, без миллиметровки и пунктирных пометок маркером; вскрыть мою душу и чвакающее гнилью нутро, выбросить оттуда всё, начинить шрапнелью, и сметать через край?
Боли нет, и никогда не было. Я обманщица. Твоя милая обманщица, поганый бастард идеального мира родителей и общества, твое личное наваждение. Мне не больно сейчас, я молю о беспамятстве лишь для того, чтоб избавить себя от страха ожидания буквального оргазма, скорее не физического, но абсолютного. Попробуй в последний раз - живую, бьющуюся пульсом еще-отрицания под твоими руками. Коснись губами, напоследок, пока я не улыбнулась и не сдохла: отправляюсь в свою Нетландию.
Тебе всегда было мало. Ты ждал прикупа, не оправдывающего надежды. Искал козыри. Молодец, нашёл. Вот он, твой Джокер. И вот он: мой обморок. Спасибо.

Твоя мать, наверное, сильно удивится. Когда я говорил, что все улажу, я забыл уточнить, каким именно образом; но разве это так важно?
Я люблю тебя.
Я_люблю_тебя.
И ты улыбаешься.
Мне приходится опуститься, чтобы не уронить твое обмякшее тело. Столько крови, что хватило бы на целую ванну для Елизаветы Батори. Она стекает по груди, плечам, рукам. Губам.
Ты помнишь наш первый поцелуй?
Я счастлив здесь и сейчас, с тобой - только с тобой. Мои собственные родители когда-то наперебой кричали, что такие, как я, заслуживают только местечко в преисподней. Это было уже после того, как я прошел третий - последний - курс лечения в стационаре, но до того, как меня вышвырнули из дома.
И уж точно до того, как появилась ты, а ведь я почти успел им поверить. Спасибо, что не дала этого сделать, моя принцесса. Смог ли я тебя отблагодарить? Если нет, у нас впереди... целая вечность.
И тысяча последних поцелуев.

0

29

Он фотографировал свою жену, умирающую от рака. Визуализировал весь этот нелегкий путь.
Кошмарно. Нежно. Больно. До слёз.

share it.

0

30

Сталь подчиняется покорно,
Ее расплющивает молот.
Ее из пламенного горна
Бросают в леденящий холод.

И в этой пытке, и в этой пытке,
И в этой пытке многократной
Рождается клинок
булатный.

Вот так мое пытают сердце,
Воспламеняют нежным взглядом.
Hо стоит сердцу разгореться,
Hадменным остужают хладом.

Сгорю ли я, сгорю ли я,
Сгорю ли я в горниле страсти,
Иль закалят меня напасти?

http://staroe.tv/img/films/sobaka-na-sene/sobaka-na-sene.jpg

Уйдите. Вас я не отдам,
И не просите, не дождётесь.
Вы здесь со мною остаётесь.
А я, я буду с Вами там.

Один — дурак, другой — помешан, а ты обоим им под стать.

Кто мало видел, много плачет.

...имей хотя бы
Отвагу не топтать мечты,
Из-за которой гибнешь.

Тщеславие всегда любило
Господствовать над тем, что мило.

Ну, кто же любит раз в неделю,
Как будто лекарь кровь пускает?

-Желаю счастья вашей чести!
-Да будет проклята она!

Я не отдам вас, Теодоро.
Я оставляю вас себе.
Уйдите! Истекая кровью,
Честь борется с моей любовью,
А вы мешаете борьбе.


http://i.livelib.ru/boocover/1000448720/l/e3d8/Lope_de_Vega__Sobaka_na_sene._Uchitel_tantsev._Fuente_Ovehuna.jpg

Все это так — архитектура.
Вас от недуга излечу,
Вы мне доверьтесь, как врачу,
Поможет вам моя микстура.

На девиц глядите с нужной точки,
Наливайте из медовой бочки,
Только дегтю добавляйте к меду.
Вникнуть попрошу в мою методу.

Если вы на женщин слишком падки,
В прелестях ищите недостатки.
Станет сразу все намного проще:
Девушка стройна, мы скажем: мощи!

Умницу мы наречем уродкой,
Добрую объявим сумасбродкой.
Ласковая — стало быть, липучка,
Держит себя строго — значит, злючка.

Назовем кокетливую шлюхой,
Скажем про веселую — под мухой.
Пухленькая — скоро лопнет с жиру,
Щедрую перекрестим в транжиру.

Ну, а бережлива? — Окрестим в сквалыгу!
Если маленькая? — Ростом с фигу!
Если рослая? — Тогда верзила!
Через день, глядишь,
Через день, глядишь,
Через день, глядишь,
Любовь остыла!!!

0

31

Alex
Блин...думал не спалишь
Хотел сюрприз сделать и через приехать...
Упс

Матильда
ну да) не спалю))

Alex
Сюрприз не получился)

Матильда
х)

Alex
Расстроена?

Матильда
Да нет)) твой приезд, какбэ)) тебе решать))
как дела?) пропиваешь печень?))

Alex
Да реально я собираюсь к тебе...а ты тут спалила...
22:46:39
Бля

Матильда
в смысле сегодня собираешься?)
бамбук ты)) сюрприз вышел бы прикольный))

Alex
Да блять!
Вот именно

Alex
Блять...я расстроен

Матильда
эй)
прекращай))
тоже забавно вышло)))
надо было мне сделать вид, что я не заметила, блин))

0

32

Wonder-never-land*
Над моей головой начинается зазеркалье: там забавные людишки мельтешатся вверх ногами, важные такие, упивающиеся алкоголем и своей нужностью.
В моей Нетландии пополняется коллекция брошенных детей: они гениально мыслят, но деградируют от дефицита любви и внимания - впору уже вводить талоны на эти деликатесы.
Я поклоняюсь Бармаглоту и хочу ручного Петтигрю; скупаю блоками детство, манящее запахом и вкладышами "love is"; мечтаю купить polaroid, чтоб важно махать карточкой после пойманного мгновения.
Не плачь, Алиса - Питер Пэн умер, но дело его живет. Welcome to my tea-party..
Мне нравится2
7 июн 2011

0

33

Why can we be friends?..

Jul. 10th, 2011 at 3:54 PM

Сколько себя помню, я великолепно создавала друзей. Брала хорошего человека - неважно, умеет он дружить или нет, - и делала из него друга. Мы проводили вместе кучу времени, жрали из одной тарелки, тусили на общие деньги и курили до фильтра одну на двоих. А потом появлялся кто-то еще - и я отдавала друга. Иногда отвешивала смачный пинок, мол "пшел нахуй из гнезда, пора тебе взрослой дружбы отведать" [я ж невъебацца-какая-толерантная, я ж могу в жопу дуть до скончания веков, а человеку это вредно, это регресс его личностного совершенствования]; иногда рыдала от предательства [слово то какое заезженное, но лень синоним искать], уколов, пиздежа за спиной; иногда они просто пропадали - растворялись в суматохе быта-жизни-работы и иже с ними.
Так вот, к чему это я.. А к тому, что я пиздатый Вилли Вонка, только у меня не шоколадная фабрика, а цех по производству друзей-приятелей. Пора же прейскурант печатать - с графами "оптом и в розницу".
Если вы безумно хотите подружиться с Васей с соседнего подъезда.. не привет-привет-какдела, а по натуральному, звездец-как-сблизиться, познакомьте меня с ним. Дайте полгода максимум и объявитесь на нашем горизонте. Сдам, как стеклотару.

Правильно, Мо. Пора за это уже деньги брать. А то как-то поганенько, меценатством заниматься, а потом в подушку рыдать и курить-курить-курить.
Tags: happy3friends, venomous-this-season

0

34

нет больше ногтей в организме.

http://31.media.tumblr.com/5b49692f73b761bea1714939f055ec34/tumblr_mo41rcpIV21r7wt0do2_500.gif

0

35

http://cs408927.vk.me/v408927739/4e78/Ohe7--y0cWo.jpg

ТАША СОКОЛИК.
СЕРЫ ГУСИ

Моей любимой бабушке, Марченко- Писовой Таисии Григорьевне.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Человеку, никогда не видевшему моря, трудно представить себе набегающую на берег волну и беспорядочно разбросанную ею пену. Объяснить уроженцу жаркой Африки, что такое снег, можно, но и его представления будут неправильными, пока не наступит момент, когда несколько снежинок не растают у него на ладони… Есть вещи, которые можно увидеть воочию и которые можно нарисовать в воображении. В последнем случае - скорее всего - мы получим искажённую действительность. Но ребёнок, плачущий после прочитанной ему трогательной сказки, не знает ничего о понятиях жалости, сострадания и пресловутого катарсиса. Он просто чувствует это… Я не видела Войны. Мы много знаем о ней и с течением времени узнаём ещё больше. Нам преподносят новые трактовки исторических фактов; сейчас стало модным переосмысливать, пересматривать события прошлых лет. Но смерть и боль - это всегда смерть и боль, какими бы философскими категориями они ни ретушировались. Чувства отстрадавших те годы наших родных, докажет это наука или опровергнет, с их кровью влились в нашу кровь. Наверное, поэтому я так отчётливо слышу стук сапог по деревянному полу избы, немецкую речь и жуткий крик ребёнка, у которого отняли мать…

1

Горочка моя крутая,
Горочка моя крутая.
Долечка моя худая,
Долечка моя худая.

Никто горочку не змоя,
Никто долечку не зменя.
Змыя горочку дробен дождь,
Зменя долечку Господь Бог…

2

Каким сладким бывает сон в такое раннее ясное утро! Какими тяжёлыми могут быть веки, когда по ним изредка прогуливаются лучи июльского солнца, поглаживая почти прозрачную кожу, а прямо в окно на эти прогулки, от лучей пряча белую плоть, глядит, слегка наклонившись, молоденькая берёзка. Во сне не чувствуешь ни голода, ни страха. И хочется спать, и спать, и спать, только бы не тревожили, только бы не будили… А тут сестра Вера толкает в бок, щиплет больно, а сама дрожит вся и шепчет что-то взволнованным голосом…
Девятилетняя Тася подняла голову с жёстких серых тряпок, лежащих на деревянной кровати. Только что она кормила с ладони какую-то очень красивую птицу. За каждое зёрнышко птица кланялась ей, приседала и говорила "спасибо". Потом с неба начали спускаться точно такие же птицы, садились Тасе на плечи, на руки, а она их не прогоняла - кормила тоже, улыбалась радостно…
От щипков и тычин разлетелась сказочная птичья стая. С недовольством и трудом открыла Тася глаза и страшно, как от внезапной сильной боли, закричала. Только что сонная и разомлевшая, она выскочила из кровати, запуталась в рубашке и локтями ударилась о пол. Но поднялась тут же, разбежалась и бросилась на шею матери.
Мать сидела на длинной лавке, стоящей вдоль всей стены. Руки положены на колени, сама лицом не бледная - белая. Волосы распущены, голова чуть заметно дрожит, а ко лбу дуло пистолета прижато. И так сильно прижато, что съёжилась вокруг него кожа. Не плачет мама, не кричит, только глаза широко раскрыты, а глаза - как цветущий лён, голубые. А в эти глаза смеет упираться чужой, злобный, ненавидящий взгляд карателя.
Он молчит и смотрит, всё сильнее прижимая к белому маминому лбу худую руку с чёрным в ней пистолетом. Длинный, нескладный, он свободной рукой то поправляет пилотку, то скребёт грубый, хорошо выбритый подбородок, и тогда, и без того узкая, его нижняя губа становится совсем не видна…

Что тогда кричала, Тася не помнит. За голову мать обняла, вцепилась в неё со всей своей детской силой, слезами залилась, дрожала… А Вере было уже семнадцать лет; при таком возрасте ей нужно было прятаться под кучей тряпья, не дышать и не шевелиться.
Немец постоял ещё немного. Поправил ещё раз пилотку, руку с пистолетом убрал и вышел из избы. В сенцах на секунду остановился, потрогал пальцем синеватую кожу под глазами и ушёл окончательно.
Мама осталась жива. И даже закопанная в огороде бочка с зерном, за которую Анну Фёдоровну Марченко едва не убили, осталась семье.

3

Само название - Загоренье - кажется, пахнет дымом. Горело и, правда, часто. Семьдесят дворов было в Загоренье - в деревне постоянных пожаров. Как случится гроза - так один двор обязательно сгорит. Пойдёшь в лес, смотришь - дуб в шесть обхватов разорван, вырван с корнем, только куски его в болоте лежат. А скирдовали мужики как-то сено на поле - с вилами стояли. Туча наехала, оттуда с автоматным треском вырвалась молния и в них ударила. Сразу троих и убила.
Из расположенной в низине, в окружении леса, деревни было хорошо видно кладбище на взгорке. Иван Чигряй, прозванный Цыганом за то, что был цветом чёрный, вышел из избы, подошёл к плетню из вербы и лозы, глянул на него хозяйским глазом, ногой его пнул и стал вытаскивать из кармана кусок жёлтой бумаги для самокрутки. Но с таким трудом найденная бумага упала на землю, а щуплое тело под рваной рубахой задрожало и стало неприятно мокрым.
Смотрел Иван в сторону кладбища, и бежать ему хотелось, и кричать, но ни голоса не было, ни силы в ногах. Как будто сзади тихонько подошёл страх, положил тяжёлую холодную руку на плечо, да такую тяжёлую, что не скинешь её никак.
Дубовые кресты без надписей, ориентируются в которых по памяти; прибитые к ним полотенца, которые часто пытается содрать ветер; мирно спящие под крестами люди; вековые сосны; берёзы, соком которых не брезгуют… Во всё это, такое знакомое, испуганный ум не мог вписать высокие, выше крестов, каждый из которых был в нормальный человеческий рост, нервно машущие руками фигуры. Они показывали на деревню и спорили…
Кто знает, о чём говорил этот немецкий разведотряд? Может, полилог звучал в переводе на русский примерно так:
- Мы должны спуститься вниз.
- Это неосторожно. Мы подвергаем себя опасности. Себя и тех, кто идёт сзади. Кругом лес. В лесу полно партизанов. Нас перебьют.
- Мы сожжём их.
- Ваша ненависть должна отступить перед требованиями безопасности. Мы уходим. Не пинайте ногами могилы, это недостойно солдата.
А может, я не угадала ни процента из того разговора…
Те несколько минут колебаний, говорил потом Цыган-Чигряй, отняли несколько лет его и так недолгой жизни. Группа немцев ушла в том направлении, откуда появилась; больше они не возвращались. То, что их насторожило - возможность нахождения в лесу партизанов - спасло Загоренье. Люди не погибли. Деревня не сгорела. Деревня осталась жить.

4

Даже на самом богатом столе, уставленном разными вкусными блюдами, должна стоять солонка. И к деревенским яствам времён войны дети, хоть и были постоянно голодными, просили соли. Но соли не было.
И спичек не было. Зато было кресало. Берёшь чагу, вымачиваешь в золе - так появляется легковоспламеняющаяся "губка"; над ней "кресалишь" - высекаешь искру. А рано-рано утром выходишь во двор и оглядываешь деревню: из какой трубы дымок вьётся, к той хате и идёшь за угольком. А после бежишь домой - раздувать. Так - от двора к двору - передавался огонь… С огнём холод постепенно отступал, зато хотелось есть, особенно зимой. Весной собирали гнилую картошку. Вымачивали её в воде и пекли оладьи - муки-то нет. Ботву со свеклы ели. Но самое вкусное появлялось в июне - клевер. Его сладковатые шишки годились в еду, немного утоляли голод. Да летом и грибы, и черника… А соли не было.
Не успело недовольное осеннее солнце показать макушку из-за леса, как дверь избы, где одна жила Матрёна Третьякова, открылась, и вошла невысокая женщина, обеими руками прижимающая к себе предпоследнего из оставшихся дома испуганного серого гуся.
- Матрёна! Живая? - громко спросила она.
У Анны Фёдоровны был особенный голос. Даже после короткого разговора с ней в ушах ещё долго звенели отдельные слова. Казалось, что за ней ходит эхо и сопровождает её голос даже там, где эха по всем законам физики быть не может.
… Из-за печи выглянуло худое женское лицо. Сейчас же к нему взлетели две такие же худые руки. Быстро-быстро задвигала Матрёна руками по лицу, царапая чёрные круги под глазами шершавой кожей ладоней.
- Живая, Ганночка, живая. А хоть и мёртвая…
Сначала в избу Третьяковых принесли похоронку на мужа. Матрёна вышла на дорогу и заголосила, взявшись за голову. Когда убили сына - единственного - она сползла на четвереньках с порога и молча ткнулась головой в землю. Потом о землю билась, не издавая ни звука, пока не подбежали бабы и не утащили её силой в избу. А в избе заголосили все разом так, что Матрёна залилась самыми горькими, самыми страшными из всех существующих на земле слёз - слезами матери мёртвого ребёнка…
- Пойду-ка за солью в район, - Аня положила гуся в подол. - В Краснополье немцы стоят, пойду просить. Вот, ухватила гуску. А то Тася с Валиком ревут…
- До Краснополья пятнадцать километров, - убирая волосы под выношенный платок, сказала Матрёна. К вечеру дома будем…

Женщины шли полем. Матрёна молчала, Аня тихо ругала гуся, который изо всех своих птичьих сил вырывался из рук.
- И мы как эти гуси, - вдруг сказала Матрёна. - Простые… Сколько нас таких на свете… Кричим, да никто не слышит. Помираем, да никто не знает…
И она запела:
- Серы гуси, ой, серы гуси, ой на море ночують,
Ой серы гуси, ой на море ночують…

К вечеру прибежала Аня одна.
- Ой-яё-ж, яё-ж! - закричала перепуганным голосом. - Треттячиху убили! Думали, еврейка!..
А на следующий день, вернее, поздно вечером, кто-то заметил, что по дороге, согнувшись, еле передвигается женщина, очень похожая на Матрёну. Это и была она - живая.

… Стоя под плевками, женщины молчали. Опустив головы, выслушивали ругательства и скабрезности в свой адрес. Не нужно было перевода, чтобы понять, о чём говорили те люди. Все было понятно по выражению лиц, по тому, как кривились губы, по подмигиваниям и жестикуляции… Потом кто-то бросил несколько слов, и настроение изменилось. Громче и агрессивнее стали выкрики, больше злобы появилось во взглядах. Один, более сдержанный, убеждал в чём-то остальных. Потом встал и вышел. Вернулся с крохотным свёрточком, на ходу сунул его за пазуху Ане и что-то крикнул, показав на дверь. Второй вскочил и грубо вытолкал её на улицу.
Матрёна осталась стоять. К ней подошли. Один, с глазами, как у мёртвой рыбы, легонько щёлкнул её по немного горбатому носу и повернулся к остальным, нехорошо смеясь. Потом вдруг резко обернулся и сильно ударил женщину по лицу. На ногах она не удержалась - упала на пол. Она помнила всего несколько ударов шестью вонючими сапогами - те, которые попали в живот и грудь. Потеряла сознание…
Первым движением, когда сознание вернулось, было заслонить лицо, хотя поднять руку не получилось: она была поломана. Но даже немыслимая боль во всём теле, казалось, замолчала от изумления и ужаса, когда Матрёна огляделась кругом. Кругом лежали люди - лежало очень много людей. Как на картинах, где в жутких подробностях изображают день Страшного Суда, всюду были изувеченные тела. Но они не вопили от боли, не заламывали руки в мольбах, ни к кому не воззывали. Они были просто мёртвыми, осуждённые ни за что, подвергнутые пыткам и казнённые кем-то, кто взял себе за право и привычку лишать жизни легко и - на земле, до Суда - безнаказанно.
Матрёна схватилась зубами за край платка, но отпустила его сейчас же - невыносим был вкус собственной крови, которой был платок пропитан. Ползком добралась до двери - пришлось ползти по холодным телам, наступая на ноги, руки, ручки…
А в избе Марченко, где, спрятавшись от Таси и Валика, плакала и плакала Анна Фёдоровна, дети радовались пригоршни соли из маленького пакетика, который принесла мать…

5

Тётя Саша была сестрой Тасиного отца, Григория Михайловича и жила в соседней с Загореньем деревне, которая называлась Высокий-Борок. Муж тёти Саши был бургомистром. За это и ненавидели её односельчане. Бабы не пускали её к колодцу за водой, плевали в лицо, обзывали разно…
Когда в деревне начали болеть тифом, соседи тёти Саши - муж и жена заболели одними из первых. Семеро малолетних детей было у них. Родители умерли скоро, но так и лежали в избе - как смерть застала. Никто не входил к ним: на пути нерушимой преградой стоял страх - за себя, за своих родных, страх заразиться и лежать так же, как сейчас, в ожидании, что кто-то прийдёт и избавит от страшного зрелища их детей, лежали эти люди.
Так прошёл день. Младший из детей ещё не вырос из люльки и не понимал причин и последствий смерти. Его голодный крик услышала тётя Саша. Она вошла в свою избу, встала на колени и начала молиться. Кто знает, о чём она просила Бога? Не заболеть самой? Или чтобы дети не заболели? Только помолившись, она пошла к соседям. Обмыла тела, одела их и положила на лавки; накормила и успокоила детей. Пошла и упросила людей выкопать могилы и сама похоронила мужчину и женщину, оставивших на этой земле семерых никому не нужных и после болезни родителей даже опасных сирот. Сирот взяла себе и вырастила всех семерых, никто из которых, как и она, чудом не заболел.

Потом, через много лет после войны, в конце девяностых, кто-то из немногих жителей деревни спросил у очень старой женщины, идущей теперь беспрепятственно за водой:
- Тётка Сашка, а с какого ты году?
- С четвёртого, - ответила она. - И всё живу…

На земле много памятников. Есть памятники людям, собакам, литературным героям. Все они, несомненно, достойны такой чести. Но, слушая простую эту историю, я всегда задаюсь вопросом: где ж памятник тётке Сашке?

6

Анна Фёдоровна распахнула дверь бани, где прятался шестнадцатилетний сын, всмотрелась в темноту.
- Петя, сынок. Батько письмо написал, - негромко сказала она с порога. - Пойдём-ка в избу, почитаем…
Вера развернула листок и приготовилась читать. Мама утёрла слёзы, Тася прижалась к ней и затихла. Маленький Валик тоже молчал, и только простывший Петя покашливал, хоть и старался позывы к кашлю сдержать.
"Родненькие мои, - писал отец. - Погнали нас на передовую с молодыми - все с двадцать четвёртого года. Они всё бегают под огнём, бегают и плачут. Я говорю им: "Выкопайте ямку, ляжьте в неё и лежите спокойно". А они бегают. Рядом мальчик лежал, подскочил, а тут пуля его - хлоп! Он руками нагрёб земли и вытянулся…
А у меня на спине был мешок, а в мешке - котелок и ложка. Пуля котелок пробила и прошла насквозь, ложка погнулась. Я в госпитале, - Вера поднесла письмо к глазам, но место расположения было затёрто военной цензурой, и она ничего не смогла прочитать, - как поправлюсь, опять на передовую. Анютка моя, деточки мои..."
Больше ничего написано не было.
- Ой, да где ж он? - запричитала вполголоса Анна Фёдоровна. - Помирает где-то, убили его, ой, убили!
- Дай-ка, мама, мне, - Петя взял письмо в руки. - Дай керосину. Вот - и на свет. В госпитале он, в деревне Рогачёво, у реки Сожь.
- Поеду к нему, - решительно сказала мать. И когда Петя покачал головой, Валик неожиданно заревел, а у Веры и Таси на глазах появились слёзы, добавила:
- Батько ваш там.

Насушив в дорогу сухарей, Анна Фёдоровна запрягла кобылу и начала, плача, прощаться. Долго обнимала детей, смотрела на них жалостливо, терзая их и себя, потом села и уехала. Ехала по мартовскому льду через Сожь. И добралась туда, свиделись.
А оттуда ехать - промоины во льду. Осторожно ступало умное животное по хрупкой ледяной поверхности; лошадь остановилась перед промоиной и мотнула головой назад: нельзя, мол, дальше. И назад нельзя. Анна Фёдоровна представила ждущих её, глядящих в окно детей и будто не голосом дрожащим, а душой трепетной материнской начала говорить:
- Ну, кобылочка, ну! Давай!
И, сделав какой-то немыслимый рывок, лошадь прыгнула через промоину!
Потом, когда утихли радостные крики и высохли слёзы на лицах, мать говорила детям:
- Вот, и не нашли бы меня. Так бы и пропала ваша мама…

А те, кто видел Сожь в сорок четвёртом году, говорили, что река была в крови. Как брёвна, по ней плыли мёртвые… И никто им не мешал совершать это путешествие…

7

"Две власти у нас", - говорили в деревне. И правду говорили: одна власть немецкая. Дали землю, лошадей, поставили бургомистров. Днём за всём происходящим в деревне зорко следили полицаи - из белорусов. Они - представители этой самой немецкой власти - должны были знать даже о мельчайших происшествиях, следить за порядком, следить за своими…
А ночью вступала в свои необъявленные права власть партизанов. "И нейзвестно ещё, кто лучше", - часто добавляли деревенские жители.
Как-то поздним вечером трёхлетний Валик уже дремал на печи. Тася, лёжа рядом с ним, старалась дышать чаще, чтобы едкий дым от лучины не так скрёб горло. Вера негромко говорила о чём-то с мамой. Вдруг дверь открылась. В ней появились две фигуры. Мама охнула и поднялась. Двое партизан вошли в избу. Один едва стоял на ногах; запах спирта и лука тут же смешался с запахом дыма.
- Мамаша! Дай хлеба и сала, - сказал он, держась за закоптелый дверной косяк. В это время другой услышал какие-то звуки с улицы, глянул в окно и быстро затянул занавеску.
- Что ж вы делаете, а? - Анна Фёдоровна говорила тихо, но эмоционально. - Завтра полицай придёт… постреляют всех. Берите и уходите скоренько.
- Не бойсь, мамаша, - пьяно улыбаясь, проговорил первый. - Двум смертям не бывать…
- Я не своей смерти боюсь, - она заплакала и кивнула головой на печь.
Второй мужчина молча взял у неё из рук завёрнутые в обрывок старой наволочки продукты - убогий кусок белого, облачного цвета, сала и полбуханки пригодного для еды хлеба. Пошарил ещё по избе, открыл печь, нашёл в чугунке четыре варёных холодных картофелины, предназначенных для утреннего приёма пищи, засунул их за пазуху. Первый насмешливо поклонился, и оба ушли…

8

Целый божий день, до самой темноты, до криков уставшей матери, Тася бегала по двору с Розой - то за ней, то от неё. Роза восхищённо лаяла, прыгала в высоту и длину с завидными способностями, а когда догоняла маленькую хозяйку, начинала небольно, как капризная кошка, царапаться, чтобы девочка позволила ей лизнуть себя в лицо. Тася, присев на корточки, хохотала над доброй дворнягой, когда та неожиданно срывалась с места и бежала как-то боком, подпрыгивая и падая на пушистый живот. И чувствовала умиление, когда брала Розу на руки, а собака, отдыхая от их "догонялок", тыкалась носом ей в шею, будто прячась, и не шевелилась некоторое время.
В избе Анна Фёдоровна без злости махнула на Розу полотенцем:
- А ну, пошла!
Роза послушно метнулась под лавку и затаилась, глядя на детей. Дети уже сидели на печи (у каждого в руке было по одному надкушенному драннику) и внимательно слушали сетования матери.
- Это ж надо - свиння! - сердито говорила она. - Выкормили, а она подыхает! Ничего, соберу бугун да запарю ей…
- Мама, а что это - бугун? - с печи спросила Тася.
- Трава, - с досадой объяснила мама, - листья, как на чернике. От него пьянеешь, если надышишься. Вот завтра, как запарю, будет вонь! Ну, может и поднимется…
Её рассуждения вдруг оборвались. Под окном послышалась речь, которая велась на немецком языке. От неё всегда начинало бросать то в жар, то в холод, независимо от того, какой была интонация, независимо от того, из чьих уст эта речь звучала. Потом звук стал удаляться. Вера выглянула с печи, куда забралась сразу же, услышав голоса. Анна Фёдоровна только вздохнула с облегчением, как сильным ударом ноги распахнулась дверь. В сенцах послышался смех вперемешку с кашлем и уверенные шаги. В избу ввалилось несколько человек. Тася из-за занавески увидела, как мать, чтобы не стеснять чувствующих себя хозяевами гостей, прижалась к стене и опустила глаза.
Один из пришедших отдёрнул занавеску и встретился глаза в глаза с растерянной Тасей. И так как девочка продолжала смотреть, он громко сказал что-то по-немецки, растопырил пальцы на руке и с силой ткнул ей в лицо этой грязной ладонью с растопыренными пальцами.
Вдруг из-под лавки раздался дикий лай. Роза хрипела и задыхалась, ей не хватало воздуха от ярости. Она бросалась вперёд, но, словно понимая свою беспомощность, пятилась назад. Собака лаяла так, что казалось, будто сейчас она закричит по-людски, облекая свой бешеный лай в слова осуждения.
Человек занёс ногу над псом, но вспомнил что-то, достал пистолет и выстрелил под лавку, даже не целясь, оборвав собачий бунт посреди человеческого безмолвия. Лай резко прекратился. Роза не заскулила, не пожаловалась. Она со страшным усилием выползла на середину избы, подняла морду кверху, посмотрела Тасе в глаза и умерла.
А на печи Вера схватила младшую сестру и зажала ей рот. Всеми силами она держала её, вырывающуюся и дрожащую, долго держала, пока не почувствовала на своих руках слёзы. Когда Вера во второй раз выглянула с печи, в избе уже никого не было. Только печальная мама сидела на лавке с мокрой тряпкой, и на полу был едва виден мокрый след…

9

… Когда немцы подходили к деревне, жители Загоренья начали готовиться. Собиралось по три-четыре семьи; они рыли себе окопы. Под огромной вербой был окоп, куда пряталась семья Марченко.
- Зачем они бегут? - лёжа в окопе, шёпотом спросила Тася.
- Их гонют, они и бегут…
Тася нарисовала себе в мыслях бегущих немцев, которых гонят кнутами и палками, представила, как они визжат и падают, и вылезла из окопа. Но тут же она полетела вниз и упала больно на колени.
- Снайпер! Снайпер на мельнице! - закричали ей. И Тася уселась на корточки, расстроенная, что не увидела ни бегущих от палки и кнута немцев, ни снайпера в муке…

… Как-то, холодной уже осенью, когда в очередной раз надо было бежать в окоп, Анна Фёдоровна схватила двухлетнего Валика, замотала его в пиджак, Тасю за руку схватила и понеслась через поле. А над ними летел воющий самолёт; Тася пригибалась, чтобы не задеть головой его чёрное пузо - ей казалось, что он летел так низко, что сейчас коснётся её волос…

… Почти все лошади и мужики были на войне. Поэтому для пахоты в плуг впрягались четыре бабы. Та, что была совсем старой, направляла. Остальные - тянули.
- Американцы будут смеяться! - останавливаясь вытереть
пот, шутили женщины, веря, что американцы с самолёта их фотографируют для своих журналов. И улыбались небу…

… Из деревни Сосновщины, сожжённой немцами, приходили женщины за какой-нибудь помощью. Несчастные, с ревущими малыми детьми на руках, голодные, в едва прикрывающих тело тряпках, босые… Анна Фёдоровна вышла на дорогу, поглядела на них и заплакала, жалея. Потом вынесла из избы одну из двух бывших в доме рубашек и отдала её.

… Григорий Михайлович, ещё до того, как уйти на фронт, как-то пошёл за дровами. Вернулся скоро и без дров. Взял соседа Ерёму, сказал ему что-то, и они, взяв охапку соломы и две лопаты, вдвоём ушли в лес.
Выйдя на опушку, мужчины остановились. На сырой земле лежал, взволнованно глядя в небо, мёртвый солдат. Худенький, молодой, жалкий ребёнок, который умер здесь совсем недавно - может, несколько дней назад. Руки он держал по швам. А глаза будто и не умирали вместе с телом - такие живые…
Выкопали неглубокую ямку, постелили соломы, уложили чьего-то сына в неё. Забросали землёй, перекрестились…
А он - солдат - стал каплей в море пропавших без вести.

… Тётка Сашка послала племянника в лес за дровами. Зимой было дело: он запряг лошадь в сани и поехал. А вечером в деревню вернулась лошадь, везя сани, на которых лежали дрова и труп семнадцатилетнего парня, застреленного партизанами. Видно, говорили, наткнулся случайно на них, и, чтобы никто больше об этом месте не знал, его и убили…

Тогда же, зимой, в Краснополье, в самом центре района, повесили партизана. Несчастный висел месяц - как наглядное пособие для тех, кто недостаточно хорошо изучил чувство страха.

… У Тасиной бабушки - Ульяны - жила племянникова жена, молоденькая еврейка. Жила под полом, с мышами, и только иногда ночью вылезала в избу. Белая, как стена, от вечного страха, она съёживалась от малейшего шума и начинала трястись так сильно, что бабушка Ульяна пугалась. Но больше испугалась она одним утром, когда вошла в избу и увидела племянницу с узелком в руках.
- Куда? Не пущу! - догадалась бабушка и встала на проходе.
- Пойду я, - грустно, но с неизвестно откуда взявшейся решительностью сказала девушка. И ушла. Никто никогда больше её не видел.

… У сестры Григория Михайловича, Дуни, было одиннадцать сыновей. Девять из них погибло на войне. Кто из деревни ушёл с начала войны - никто назад не вернулся

… Одним ранним утром в деревне раздался чей-то крик:
- Тикайте, немцы, идут!
Куча людей выскочила на улицу. Все бежали в панике, одна баба повисла на заборе, не сумев его перескочить. Но тут опять кто-то, уже радостно, крикнул:
- Так это ж свои!
Это были свои. Раненые, на носилках, без ног, без рук… Все побросались домой и - кто что имел - вытащили и отдали солдатам.
А Романиха вышла к ним и всё повторяла:
- Може мой Роман тут? А? Може тут он?

… Начальная школа, куда ходили Тася, размещалась в одной хате. Учительница Ася приходила из деревни Горенки. А Вера ходила за семь километров - в Палужь, где была средняя школа. В сорокоградусные морозы, в метель, через поле… Рыжую бумагу сшивали иголкой - получалась тетрадь. Чернила готовили из химических карандашей, из крушины, из сажи…

… У Фёклы Устиновны Лёйченко муж был коммунистом. Пятерых детей он оставил жене и "запрещённые" книги. Книги нашли и повели женщину на речку, на Кременишник - стрелять. Она несла на руках младшую дочь - Маню, которой не было ещё двух лет. Шуре было тринадцать, Томе - восемь, Мите - шесть, Оле - четыре. Все дети пошли за матерью и у речки стали рядом с ней. Никто не видел, что там происходило, но Фёклу Устиновну так и не расстреляли…

… Сейчас от Загоренья осталось только название. Кто умер, кто уехал… Старые избы сгнили…
Но если бы не та, кто там родилась и, слава Богу, живёт до сих пор, я ничего бы не написала…
Я ничего не изменила и не приукрасила.
Я очень хочу, чтобы люди знали.

0

36

О, боги, боги мои,
Козероги мои,
Вы сидите, как звездочки, на проводах,
В километре от бедной Земли.
О, девы, девы мои,
Женевьевы мои,
Вы несете локаторы на головах
И щебечете мне о любви.
(Дай поцелую, дай поцелую,
Дай поцелую, дай поцелую.)
Все это слышно по
Радио, радио, радио, радио,
Радио, радио, радио, радио, о-о.
Останови свой траншеекопатель,
Выйди на берег траншеи,
Я же просил тебя - не увлекайся
Левосторонним движеньем.
Это не Англия,
Это Россия,
Видишь ли раны в
Асфальте?
Если Отчизна
Тебя не просила,
Зачем ты полезла
В
Траншеекопатель?

Радио, радио,
Радио, радио,
Радио, радио,
Радио, радио, о-о.
Я не могу слушать
Радио, радио,
Радио, радио,
Радио, радио -
Мой знакомый
Маньяк
Принимает "Маяк"
И мешает принять мне мышьяк.

(- Шабаш?
- Шабаш, шабаш, всегда шабаш.)
А я болею от
Радио, радио, радио, радио, о-о

0

37

Реплика после того, как скрутила клиента и вытащила на улицу:
- Тебе должны платить полставки охранника... - клиент достает 10 баксов, и умоляюще - только спой мне Лепса. Не бей, ладно?


бля. ржу.

+1

38

It's over and done
But the heartache lives on inside
And who's the one you're clinging to
Instead of me tonight?

And where are you now, now that I need you?
Tears on my pillow wherever you go
I'll cry me a river that leads to your ocean
You never see me fall apart

In the words of a broken heart
It's just emotion taking me over
Caught up in sorrow
Lost in the song
But if you don't come back
Come home to me, darling
Don't you know there's nobody left in this world to hold me tight
Nobody left in this world to kiss goodnight
Goodnight, goodnight

I'm there at your side,
I'm part of all the things you are
But you've got a part of someone else
You've got to find your shining star

And where are you now, now that I need you?
Tears on my pillow wherever you go
I'll cry me a river that leads to your ocean
You never see me fall apart

In the words of a broken heart
it's just emotion taking me over
Caught up in sorrow
Lost in the song
But if you don't come back
Come home to me, darling
Don't you know there's nobody left in this world to hold me tight
Nobody left in this world to kiss goodnight
Goodnight, goodnight

Отредактировано Sawyer Murphy-Lee (2013-11-26 00:03:35)

0

39

Завязали глаза, бросили в океане
Я цеплялась за жизнь на последнем дыханье
Как волна за волной билась между берегами
И стала сильней - я цунами.

По ветру паруса, паруса и снова в бой
В небеса, в небеса и за звездой
Моя жизнь - как игра, я в ней герой
Мне победа важна любой ценой.

Оставляя следы, мы искали дороги
Так хотелось дойти, но спасли немногих
И сжимая виски я кричу от боли
Нет здесь правил игры, здесь игра поневоле.

По ветру паруса, паруса и снова в бой
В небеса, в небеса и за звездой
Твоя жизнь как игра, ты в ней герой
И победа важна любой ценой.

Захотелось любви, манит свобода
Расплетая узлы, зовёт дорога
Если ты не один, но тебе одиноко
Выбирая себя теряешь слишком много.

0

40

Бас, почему ты появляешься именно тогда, когда так надо?


Catherine

Linkin ParkIt's easier to run - 3:24

ебать
что я нашла
на старой странице

Матильда
бляяя
какая песня

Catherine
ВОТ ИМЕННО
когда увидела
я так захлеблнулась както

Матильда
да уж
я так хочу машину времени, что хоть на наркоту подсаживайся и глюки лови

Catherine
ты говоришь не о макаревиче верно? хДД

Матильда
верно)))

Отредактировано Sawyer Murphy-Lee (2013-11-26 01:35:33)

0


Вы здесь » THE TOWN: Boston. » Entering Boston » orca assassina


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC